А Галямов тут же и набрал номер Наташи. Сам еще не знал, что будет говорить. Однако номер не отвечал. Потом набрал с телефона Джексона, подумав, что, может быть, она внесла его самого в «черный список». Результат бы тот же. И тут снова раздался стук в дверь.
– Вот нам и пиздец! – торжественно и почти радостно объявил Джексон. – На хера ты звонил?
Васильков, понурясь, пошел открывать, готовый, по его словам, получать «офигенных пиздюлей». Однако, как оказалось, это привезли пиццу.
– Какая сволочь заказывала? – спросил Васильков чуть не со слезами. – Я чуть не обосрался.
– Я. И забыл, – промямлил Джексон. – Сам чуть не обделался. Ведь специально дверь открытую оставил.
Галямов же мучительно думал: он уже никогда ее не увидит, не разденет, не будет целовать ее тело, соски, мять груди, входить в нее, вдыхать запах ее волос, кожи, просыпаться с ней рядом… Никогда. Его вдруг объял ужас. Он не знал, что делать. Подкараулить ее и сразу сделать предложение? Она должна согласиться! А если откажет? Тогда избить ее в кровь, распороть лицо! Чтобы никому! Нет, уже никогда. Никогда.
– Водка у тебя есть? – хрипло спросил он Джексона. Это была то ли квартира самого Джексона, то ли каких-то его родственников, то ли он ее снимал.
– Должна быть! – угодливо на полусогнутых помчался на кухню Джексон.
В это время Данилов с Ховриным уже ехали домой.
Это было в понедельник. А во вторник утром Ховрин отправился в военкомат. Еще в пятницу ему позвонили, чтобы непременно был.
Там его посадили за стол в кабинете, где со скучающим видом сидел один майор.
– На-ка, пока заполни!
Майор положил перед Ховриным два листа анкеты. Ховрин грыз ручку, думал, что написать. Майор заглянул ему через плечо.
– Пишешь?
– Уг-м!
– Пиши-пиши. И будь осторожен: каждый год в мире погибает сто человек, подавившись шариковыми ручками!..
– Чего сегодня делал? – спросила вечером Катя.
– Был в военкомате.
– И что там?
– Анкету заполнял. Мутят что-то, толком ничего не говорят…
Эта неделя проскочила невероятно быстро. Внезапно наступила пятница. Впереди были выходные. Ховрин уже собирался звонить кому-нибудь из девчонок, чтобы куда-нибудь вместе сходить.
Часа в два позвонила сама Даша Петрова, спросила как дела, договорились в выходные встретиться. Шебутная была девчонка эта Даша Петрова. Она приклеивала себе очень длинные ресницы. Ховрин как-то просмотрел фотографии на ее страничке в «ВКонтакте». На снимках гоповидные парни таращились в объектив, топырили пальцы, высунув языки. Лица почти у всех девушек были глумливые, как у порноактрис. Вид у них был самый блядовитый. Все целовались друг с другом, щупались, пили пиво прямо из горлышка или банки. Кто-то лежал в блевотине. У него на лбу помадой было написано “Fuck”. Такая же пьяная девчонка тут же валялась с заголившимся животом. От фоток осталось ощущение легкой тошноты, хотелось вымыть руки. С другой стороны на таких тусовках было довольно весело. На одной такой и познакомились. На новогодние каникулы у одного из знакомых парней «родаки» уехали за границу, кажется, во Вьетнам. Тут же началась гульба, почти ежедневные вечеринки. Прокурили всю квартиру, перебили часть посуды, заблевали ковер, заспермили диваны и кровати. Там на утро и проснулся Ховрин рядом с полуголой Дашей, а потом и познакомились. Еще пару раз там же тусили, а потом соседи вызвали полицию из-за драки на лестнице: двое парней не поделили девчонку. Где-нибудь в деревне зашли бы за дрова и там наскоро перемахнулись, потом и разошлись без обид, прижимая багровеющий комок снега к разбитому носу, а тут – скандал, наряд. Пришлось платить штраф наличкой. И теперь наверняка намечалось нечто подобное. У Ховрина от мысли об этом сладко заныло в паху.
Однако вечером, около восьми, ему позвонил Данилов:
– Надо будет скататься на поезде в Москву. Туда и обратно. Сегодня в двадцать три-пятьдесят пять на «Красной стреле» и назад завтра на дневном «Сапсане». Возьми с собой паспорт. Все оплачено.
– Что надо делать?
– Встретишь на Московском вокзале человека с сумкой, дотащишь эту сумку, куда он скажет. Он сам не может. У него рука болит. Тебе хорошо заплатят. Не бойся: не оружие и не наркотики. Только бумаги.
Человека с больной рукой звали Семен Яковлевич. Это был полный, лысоватый, толстогубый человечек очень печального вида. В темных глазах его была ирония по отношению к жизни вообще. В целом же он вызывал симпатию. Даже у проводницы. Она мигом принесла два стакана чая, причем сама была этим явно довольна. Проводница еще принесла пакеты с едой. Семен Яковлевич к ним не притронулся, а достал из пакета, который он нес уже сам, курицу. Курица была хорошо прожарена. Были в пакете и салфетки, чтобы протирать жирные руки.
Захлопнули дверь купе, закрыли на замок.
– Что там? – кивнул на сумку Ховрин. – Больно уж тяжелая.
– Деньги,– прокаркал Семен Яковлевич, доставая еще и вареные яйца и хлеб – как это и полагается в поездке.
– Шутите? – не поверил Ховрин.
– Посмотри.
Ховрин пододвинул сумку к себе. Вживкнув молнией, открыл. Сумка была битком набита банковскими упаковками.
– И сколько тут?
– Миллион, – важно кивнул Семен Яковлевич.
– Долларов?
– Даже чуть больше, только в рублях.
– Обалдеть! Целое богатство! А на вид вроде как разрисованная бумага.
– И меня это всегда удивляет, – покивал Семен Яковлевич. – Кто-то работает, тратит свое время, здоровье, свою единственную неповторимую жизнь. А оценивается это вот в эти самые цветные бумажки. Считается самое великое изобретение человечества!
– А на фига вам столько? – полюбопытствовал Ховрин.
– Домик хочу прикупить под Москвой. В Барвихе. Или в Жуковке. Есть два варианта. Буду выбирать.
– Под Москвой? В Барвихе? Думаете, хватит? – засомневался Ховрин.
– Меня домишко, предлагаемый за эту цену, вполне устраивает, – сказал Семен Яковлевич.
Он поднял, взвесил на руке один денежный кирпич и положил его обратно в сумку. Вжикнув, закрыл молнию.
– Конечно, в Лос-Анджелесе можно купить домик и получше и подешевле, и даже на побережье океана. Да только Лос-Анджелес-то, родимый, далеко – на выходные ведь туда не выедешь и постоянно жить там тоже не будешь. А я хочу жить за городом круглый год – свежий воздух, природа. И от города близко, если захотелось куда-нибудь типа в театр, – проклокотал Семен Яковлевич. В его голосе было что-то нечеловеческое.
– А чего вы не поехали на «Сапсане» – ведь гораздо быстрее и удобнее?
– Там, как и на самолете, досматривают багаж, – ответил Семен Яковлевич. – Могут возникнуть лишние вопросы. – С хлюпаньем он втянул в себя чай, причмокнул. – Хорощ. Люблю поезда, хотя и редко езжу – все летаю. Быстрее, бизнес-класс, кормят хорошо, а все равно самолеты не люблю.
Захрустел печеньем. Прихлебнул еще чая.
– Спасибо, что согласился. Не хотелось ехать одному. Сам понимаешь. Надеюсь, ты не храпишь?
– Вроде нет.