Постояв там пару минут и нажав для вида слив на унитазе, он быстро проскользнул в ванную и метнулся к зеркалу, жадно разглядывая под разными углами свое новое старое лицо в тусклом свете висящей на длинном шнуре лампочки.
Все, вроде, было как раньше. Даже уши вновь стали похожи на два лопуха, а носом, как и раньше, можно было разрезать лист бумаги.
Паша облегченно выдохнул и, опустив напряженные плечи, с удивлением заметил, что все время, прошедшее после «операции», был сжат, словно пружина.
– Я же говорил, что все в порядке, – шепнул ему на ухо Морган. – Иди к другу.
Паша коротко кивнул головой и вышел в коридор, погасив в ванной и туалете свет, как просил Серега.
Слева от ванной через открытую дверь виднелся край, судя по виду, кухонного стола со стоящим перед ним табуретом. Паша прошел чуть дальше и увидел товарища, который суетливо пытался расправить покрывало на неширокой кровати. До дальнего края кровати он с коляски не доставал, поэтому делал безуспешные попытки забросить туда угол клетчатой материи так, чтобы она полностью закрыла цветастое одеяло.
– Присаживайся, – неловко сказал он, оставляя свою затею и указывая на накрытую сторону кровати. – Стульев тут нет, они мне теперь ни к чему.
Паша обвел глазами небольшую комнатку и в который уже раз поразился схожести интерьеров провинциальных жилищ. По противоположной от кровати стороне стояла точь-в-точь такая же темно-бордовая стенка, как и у них в Воскресенске. Мама рассказывала, что в свое время несколько ночей ходила отмечаться в очереди, чтобы приобрести этот гарнитур.
Серега чуть откатился от кровати, чтобы дать пройти Паше, и сейчас упирался спинкой своей коляски в письменный стол, заваленный кипами каких-то бумаг, газет и еще бог знает чего.
– Ну, рассказывай, как ты, где ты? – Серега не дал молчанию затянуться и превратиться в неловкость. – Ты совсем не изменился с институтских времен! Не то, что я…
– Да что там рассказывать… – Паша аккуратно присел на краешек кровати, чувствуя какую-то скованность, будто на экзамене. – Работаю в конторе, которая 3Д-принтерами торгует, – он не хотел громоздить ложь и решил максимально упростить свою историю. – Снимаю квартиру в Москве. Недавно вот мама умерла, я ездил в Воскресенск разбираться с похоронами, решать еще кое-какие вопросы. Так твое письмо и попало ко мне.
– Ох, брат, соболезную! – искренне огорчился Серега. – Я-то, признаться, надеялся, что мама тебе перешлет как-нибудь мою писульку, хоть ты мне и говорил, что вы не общаетесь… От чего она?
– Сердце.
– Да, сердце – штука такая. Раз! И нет человека. Но, все ж лучше, чем мучиться от какой-нибудь хрени… – Трямкин не стал вслух упоминать рак, но Паша понял, что он имел ввиду. Как бы ни бились ученые со всего мира, они до сих пор не могли разработать универсальное и доступное широким слоям населения лекарство от этой чумы двадцать первого века.
– У меня, вон, мама тоже еле скрипит. Но работу не бросает. С деньгами у нас, как понимаешь, не ахти… Я пытаюсь как-то подхалтурить, – Серега вынул из-под вороха бумаг старенький ноут и похлопал по нему ладонью. – Даже прошел дистанционные курсы по работе в графических редакторах, ведению соцсетей. Пару заказов брал. Но, заработок этот очень ненадежный, – он со вздохом положил ноутбук обратно. – А тут еще вся эта тема с тюрьмой и инвалидностью…
– Да как тебя вообще угораздило на зону попасть? – спросил Паша. – Мы же с тобой сколько раз вместе ходили на митинги, и все было более-менее нормально!
– Сколько веревочке не виться… – снова вздохнул Серега. – В общем, после инста я вернулся сюда, в родные пенаты. Думал, найду тут себе какую работенку, выбьюсь в люди, перееду в Москву на постоянку… Все-таки, в провинции легче пробиться.
– Устроился в местное строительно-монтажное управление экономистом. Заказов у них было завались. Нормальная зарплата для начала, соцпакет, все дела. Да вот только через пару месяцев забрали тут у нас в КПЗ местного активиста. Он выявил нарушения при распределении подрядов на ремонт дорог и сильно наступил на мозоль мэру, накатав на него заявление в генпрокуратуру. Вот его и бросили в кутузку. А я и еще несколько человек стали выходить на одиночные пикеты с требованием освободить Васнецова – того самого активиста.
– Несколько дней нас терпели, а потом властям это, видимо надоело, и они отдали команду нас «завинтить». Меня принимали сразу шестеро ражих ментяр, причем по-грубому, как какого-то рецидивиста. А я всего-то вцепился одной морде в куртку, понимаешь! – Серега, начав свой рассказ тихим голосом, сейчас уже, сам того не осознавая, почти кричал.
– Ну, а дальше закрутилась эта гребанная репрессивная машина. Суд, показания этого гондона-майора, что я, якобы, нанес ему несколько ударов по лицу и в область печени. Иван Алексеевич Разин, сука, чтоб он сдох!
– Четыре года в Исправительной колонии номер четыре, будь неладна эта цифра, где меня избивали эти черти-надзиратели… И ведь, представь, какие гниды! Они специально делали так, чтобы «политические», к которым записали и меня, были в тюряге в роли «опущенных»! Знаешь, там ведь какие законы джунглей! Нельзя убираться в сортирах, мыть камеры, есть из посуды других «опущенных», докуривать после них бычки. Иначе ты сам становишься таким же. А эти паскуды спецом вызывали «опущенных», давали им сигареты, а тебя заставляли потом докурить!
– Меня хватило пойти в отказ лишь на два раза. Знаешь, как они потом меня дрючили?! Точно врага народа! По неделям отлеживался в больничке. Ну, а потом… Потом ты становишься как прокаженный. – Трямкин тихо раскачивался из стороны в сторону в своем инвалидном кресле, уставившись невидящим взглядом в стену позади Паши.
– Серег, все уже позади, – неловко промямлил Паша.
– Э, нет, Паштет. Позади это уже не будет никогда. Это теперь всегда со мной. Вот здесь, – Серега перевел взгляд на Пашу и приложил руку к груди.
– А что с ногами-то? – Паша опустил глаза, избегая встречаться взглядом с Трямкиным, и уставился на его округлые культи. – Ты их в тюряге потерял или уже после?
– На зоне, где ж еще. – выдохнул Серега. – Меня ж и после частенько били…
В этот момент в квартире раздался дребезжащий звонок, напомнивший Паше назойливый звон старого будильника, звавшего его в школу.
– Телефон, – пояснил Серега и почесал правую культю.
– Может, мне пойти взять трубку? – предложил Паша. – Вдруг что-то важное?
– Да забей! Это наверняка какая-нибудь материна подруга звонит. Что может быть важного у этих куриц?
– Слушай, может, тяпнем маленько? – Серега сделал характерный жест, несколько раз щелкнув пальцами по шее. А то насухую рассказывать про все эту шнягу слишком тяжело…
– Можно, – кивнул головой Паша. Он и сам был не прочь промочить горло парой рюмашек горькой.
– Тогда пойдем на кухню, – Серега развернул коляску и покатился в коридор.
На крохотной кухоньке, как подумалось Паше, можно было есть только вахтовым методом. Даже двоим здесь было тесно. Стоило кому-то сесть за стол, к плите или мойке было уже не подойти. Казалось, что, встав посередине, можно было дотронуться руками противоположных стен. Конечно, это было преувеличением, но не слишком большим.
– Располагайся, – Серега указал Паше на табурет, а сам полез в ящик под мойкой и выудил оттуда початую бутылку водки и две стопки. Затем к ним добавился пучок петрушки, найденный в стареньком холодильнике, и небольшая кастрюлька с вареной картошкой.
– Чем богаты, – чуть виновато развел руками Серега, подавая Паше вилку.
– Да все нормально, ты чего! – ответил Паша, стараясь не вспоминать те деликатесы, которые он без меры поглощал в Дубае. – У меня самого схожий рацион, – он ободряюще улыбнулся Сереге и поймал на вилку небольшую картошину.
– Ну что, за встречу? – Серега разлил водку в рюмки и поднял свою навстречу Паше.
– За встречу! – согласился Паша и смачно чокнулся с Трямкиным, пролив несколько капель на полосатую потертую скатерть.
Не успел Паша отправить в рот картошку и поставить пустую стопку на стол, как Серега вновь наполнил рюмки.
– После первой не закусывают, – быстро проговорил он, снова поднимая свою стопку. – Давай, за нас с тобой.
Друзья выпили еще по одной. Серега шумно занюхнул петрушкой и потянулся за картошкой. – Так-то лучше, – сказал он, жуя пучок травы.
– Так что с твоими ногами-то случилось? – снова задал терзающий его вопрос Паша.
– Они же как, гниды, бьют, – начал Серега, разливая по третьей. – Отводят тебя в спецкласс воспитания, значит, а там уже стая этих шакалов собралась. Давай, – он махнул свою рюмку, не дожидаясь Паши.
– Четверо или пятеро тебя держат, а остальные херачат дубинками по ступням. Потом меняются, когда устанут, твари. В рот тебе кляп вставлен, чтобы не шибко орал. Несколько раз за время экзекуции ты теряешь сознание. На этот случай у них ведра с водой припасены. В них же они тебя периодически топят. Я каждую блядь ихнюю запомнил на всю оставшуюся жизнь!
– Что за нелюди, – потрясенно прошептал Паша, ставя опустевшую рюмку на стол и забыв про закуску. – У них же наверняка семьи, родные. Зачем они это делают? Как они потом домашним в глаза смотрят?
– Как, как… каком кверху, вот как! – Серега выпил еще одну рюмку, а затем достал из ящика уже запечатанную поллитру. – После ихнего «воспитания» у меня и начались проблемы с ногами. Отеки, тромбоз… потом гангрена. Тюремная медицина – это вообще отдельная тема. Знаешь, сколько людей выходят на волю инвалидами или калеками? – Трямкин налил водки в пашину рюмку и кивнул ему, приглашая выпить. Глаза Сереги сначала остекленели, а затем подернулись какой-то мутной пленкой. – Эти коновалы, мать их… они же в своих заключениях ничего не признают, ни одного синячка!
– Может, нам уже хватит? – робко спросил Паша, выуживая со дна кастрюльки последнюю картофелину. Опьянение накрыло и его, и лишь «закулисная», так сказать, работа Моргана не позволяла Паше «поплыть».
– Вот допьем ее, – Серега сгреб бутылку за горлышко и, приподняв над столом, потряс ее, – тогда и хватит!
– Ты уверен? Мне кажется…